В доме Семенова. Воспоминания (Москва 1907-1920)

Автор вопоминаний Леонид Хорошкевич. Москва 1919-20 гг.
В доме Семенова
"Вагоны шли привычной линией,
Подрагивали и скрипели,
Молчали желтые и синие,
В зеленых плакали и пели".
А. Блок

В силу каких-то обстоятельств, может быть тесноты нашей квартиры, папа решил снять большую.
Мы жили тогда в доме Шухаева в Большом Неопалимовском переулке. Хозяин дома был хорошим знакомым отца.

Тимофей Яковлевич, так звали Шухаева, частенько бывал у нас запросто, и обращались они с отцом на "ты".

Впрочем, папа по своей общительности и гостеприимству со многими людьми обращался дружески и на "ты". "Эх, Тимошка, - говорил отец, - сапожник ты, ничего не понимаешь!"

Тимофей Ильич был фабрикантом обуви и совладельцем магазина обуви на Тверской, и в его фигуре чувствовалась скуповатость человека, вышедшего с большими усилиями из нужды. 

Землистое лицо его было как-то туго сосредоточено, серые глаза из-под густых бровей смотрели холодновато.

Усы, свисая вниз, сообщали лицу уныние человека, хотящего от жизни больше, чем она склонна ему предоставить.
Ему строили второй доходный дом по чертежам отца1, кирпичный, четырехэтажный, скупо украшенный лишь кирпичными пилястрами, дом похожий на тот, в котором мы жили.

Я останавливаюсь на людях, окружавших отца, потому что волей-неволей дети, окруженные интересами взрослых, теряют часто свои деткости и приобщаются к интересам этих людей, уже надломленных жизнью.

Новая наша квартира была одной из шести просторных квартир в богатом и нарядном доме.

Он как бы главенствовал над тихим переулком и соседними домами, двухэтажными, деревянными, выкрашенными в темно-серую краску.

У красивого подъезда дежурил швейцар, и широкая лестница была чиста и светла.

Высокий дощатый забор, сверху утыканный большими гвоздями, отделял сад от улицы, и на калитке, как и на многих калитках и воротах московских домов, висела дощечка с надписью: "Старьевщикам и шарманщикам вход воспрещается".

В глубине сада виднелся высокий тополь и несколько каштанов, клумбы были обсажены кустами сирени.

Высокий брандмауэр отделял сад от соседнего кирпичного дома.

От внутренних смежных участков квартала сад отделялся стеной, увитой плющом. Казалось, сад и дом хотели бы отделиться совсем от внешнего мира и от шума.

Лишь изредка по звонку открывались ворота и через сад во двор, сопровождаемый дворником или истопником, въезжал фургон, на стенках которого крупная реклама гласила:  "Дрова, уголь, антрацит, Яков Рацер".

Желтый, бревенчатый флигелек в глубине сада занимал дворник Василий, худощавый, складный человек владимирского, костромского или ярославского типа, живший с кучей ребятишек и с женой.

Где-то под лестницей проживал Иван, флегматичный молодой истопник с рыхлым, нездоровым и часто опухавшим лицом.

Самой яркой запомнившейся мне фигурой в доме был, его хозяин, инженер и действительный статский советник Анатолий Александрович Семенов.

В погожие деньки его тучная фигура, сопровождаемая горничной, выплывала в сад.

Старик садился на скамейку и подолгу грелся на солнышке, опираясь полными белыми руками на палку, прикрывая ноги темным пледом.

Из-под старомодной шляпы свисали длинные пряди белых как снег волос и из-под белых кустов бровей глядели умные, черные глаза, слегка затуманенные старостью.

Возле хозяина нежились два пса. Одноглазый, со спутанной шерстью и вытекшим глазом, и рыжий, сытый с зелеными глазами дворняга - Верный.

Старик посматривал, думал и усмехался, и это умное посматривание и добрая усмешка, как последние лучи, одухотворяли его тучную и слабую плоть.

Выходил он редко, а в другое время мы чувствовали его косвенно, вдруг открывалась форточка в окне второго этажа и горничная произносила: "Дети, тише, Анатолий Александрович отдыхает".

Или она приходила к нам с просьбой не топать, так как мы жили как раз над его квартирой. Елизавета и Леонид Хорошкевичи. около 1909 г.

Остальное население дома занимало меня иначе и не столь сильно и не столь дружелюбно, и даже за каждой фигурой чувствовалось чужое, скрытое, трудно уловимое, но все же ощущаемое неудовольствие и скука.

Скучный генерал Загоскин, живший напротив нас через площадку, с бледным лицом и слегка волочащейся ногой.

Встречая Натю, он как-то, по-особому, шаркал, и синие штаны с красными лампасами почему-то казались совсем пустыми.

Скучен был Ваньков в форменной фуражке с какими-то знаками на ней, большущего роста человек, со ртом и зубами далеко выходящими вперед, как у крокодила.

Загадочен казался нервный, подвижный Бурбин и особенно его жена, ангельски тихая, золотисто-рыжая еврейка с фамилией книжного издательства Антик.

Критический взгляд на этих людей отчасти внушался взглядами отца, в его понятия входило полное неуважение к военным, жандармам, чиновникам, а попутно и ко всякой конспирации.

В тишину нашего переулка вносили оживление жители соседнего дома. Насколько был погружен в спячку наш дом, настолько жизнь соседнего имела своеобразие и острые проявления.

Оттуда доносились шумные перебранки жильцов, и у ворот дома в весенние, и летние вечера собирались группы.

Женщины, кормившие грудью детей, присаживались на приворотные тумбы, мальчишки носились, пуская бумажных змей. С хохотом собравшиеся мастеровые запускали палками и обломками кирпичей в собачьи норы.

Сцепившиеся кобель и сука, оборвав, неожиданно, страстную ласку, неслись, соединенные чем-то у хвостов, головами, обращенными в разные стороны, со взглядом глаз мутным и бессмысленным.

Зрелище это, представлявшее загадку для меня, было тяжелым, но частым.

Квартира наша балконом и окнами обращена была в сторону Девичьего поля, на запад.

Большие деревья, тут и там выступающие из домов, уводили взгляд в перспективу, в большой зеленый массив Девичьего поля.

Балкон, украшенный цветами в ящиках и горшках, был приятен в летние дни.

Я помню золотые вечера, когда комнаты в движущихся тенях закатного солнца, медленно погружались в темноту.
Отец на балконе за маленьким столиком ведет деловой разговор с Экертом2.

Перед ними чай, лимон, ром. Папа кажется слабым и хрупким, а Экерт, налегнув локтем на барьер, сутулит спину, красная шея надулась, бритое лицо лоснится, и в вечернем воздухе разносится, залетая в комнату, дымок его сигары.

Л.Н. Хорошкевич (1902 - 1956)

--------------------------------------------

1. дом в Б. Козихинском пер., 23. 1911-1912 гг.

2. Экерт Герман Густавович, р. в 1859 г, купец 2-й гильдии, в купечестве с 1899 г. Жил в Мясницкой части, в Б. Златоустьинском пер. в д. Бахрушина. Общество "Экерт и К0" торговало металлическими венками, сапожными принадлежностями и инструментами на Б. Лубянке в доме Лубянско-Ильинских торговых рядов. М., 1905.

Поделитесь ссылкой с друзьями.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс
Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий

Яндекс.Метрика